Литература заставляет нас получать удовольствие в эпоху, когда многие считают, что истина умерла
(Лонгрид)
Действительно ли чтение делает нас лучше? Становимся ли мы более чуткими и сострадательными? Улучшает ли это суждения? А если нет, то какая от чтения польза? Около 120 лет назад робкий отпрыск богатого врача счел эти вопросы настолько важными, что взялся за перо, чтобы доказать, что нет, книги не являются инструментом нравственного совершенствования. Свои аргументы он основывал на собственных воспоминаниях. Хотя он всегда был заядлым читателем, книги, как он утверждал, никогда не давали ему никаких полезных, достойных наставлений. Это не значит, что они были бессмысленны: совсем наоборот; они формировали его восприятие жизни, сохраняя неизгладимые впечатления от окружающего мира. Родственники, которых уже давно нет в живых, места, которые он не видел годами — все это все еще присутствовало в его памяти благодаря воспоминаниям о прочитанном. Книги помогали сохранить прошлые ощущения. Литература делала время осязаемым: чем-то, что можно ухватить, не уничтожая.
Оглядываясь назад, легко заметить в эссе Марселя Пруста «О чтении» искру, которая позже вспыхнет в его многотомном романе «В поисках утраченного времени». Однако это эссе не было прозрением гения-одиночки. Скорее, оно было опубликовано в качестве предисловия к французскому переводу романа Джона Рёскина «Сезам и лилии» — загадочное название, объединяющее две лекции, прочитанные в Манчестере в декабре 1864 года. Работа над этим текстом позволила Прусту понять, почему он глубоко не соглашался с автором, которым, тем не менее, восхищался: его возмущала морализаторская защита чтения со стороны Рёскина.
В своих лекциях Рёскин сетовал на общее духовное обнищание викторианской Британии, где каждая цель была «заражена» «идеей, что все должно «приносить прибыль». Проблема такого мышления, говорит Рёскин, заключается в том, что оно делает книги излишними, поскольку подлинная грамотность — это тренировка бескорыстия, щедрого размышления над смыслом выбранных выражений. Он описывает свое поколение как неграмотное, даже в эпоху расширения образования. Рёскин считал, что его современники утратили способность понимать друг друга или любые важные вопросы, потому что читали поверхностно и по неправильным причинам — главным образом, чтобы получить социальное признание от узкого круга сверстников. Поэтому, по его мнению, изменение курса было вопросом коллективного самосохранения: «организовывать, тренировать, содержать с оплатой и хорошим командованием армии мыслителей, а не армии палачей!…»
Чтобы убедить аудиторию, Рёскин, тем не менее, пытается говорить на приземленном языке оппонентов, представляя аргументы в форме выгод и потерь. Он утверждает, что в конечном итоге выгоднее ценить образование как тренировку внимательного чтения, а не как точку входа в прибыльные деловые круги. Используя отрывок из поэмы Джона Мильтона «Лисидас» (1637), Рёскин демонстрирует, как разум воспринимает слова на равных условиях, что никогда не будет применимо к встречам с влиятельными личностями. Могущественный политик или влиятельный журналист могут оказаться недальновидными, пренебрежительными или просто в плохом настроении в те немногие минуты, что вам отводятся на встречу с ними. Вместо этого, утверждает он, библиотечные полки полны гораздо более ценных ресурсов. Там самые влиятельные умы борются за привилегию беседы с вами, предоставляя в ваше распоряжение мудрость всех эпох и стран. Книги обогащают и расширяют возможности читателей.
Пруст решительно выступал против этой идеи. Он считал абсурдным рекомендовать чтение как ценный способ доступа к миру мудрости, сродни мысли о том, что истину можно постичь через «рекомендательные письма». В ответ на это его собственная защита чтения не делает никаких уступок в отношении соотношения затрат и выгод и не опирается на финансовые или разговорные аналогии. По его мнению, бесполезно восхвалять чтение как встречу с великими умами. То, что происходит во время чтения, существенно отличается от того, что происходит в социальной жизни, где речь всегда подчиняется социальным ограничениям. Напротив, читатель обладает абсолютной свободой считать величайших писателей скучными или ценить их в собственных целях, которые могут совершенно противоречить их замыслу. Книги не создают более высокую форму беседы, а, наоборот, позволяют совершить уникальное «плодотворное чудо общения посреди одиночества». Великие писатели не раскрывают нам восхитительную глубину своего ума: они помогают нам развивать способность понимать слова и вещи.
В этом смысле книги связывают нас с самой богатой частью личности. Смысл, который мы вкладываем в слова во время чтения, уникальным образом связан с нашим опытом, его невозможно воспроизвести. Именно так, по мнению Пруста, чтение становится наиболее полным и конкретным способом осмысления ощущений. И оно позволяет нам расширить опыт до неузнаваемости, когда дает нам возможность соприкоснуться с прошлым. Читая древние тексты (Пруст приводит в пример Расина и Сен-Симона), сумев понять их смысл, выходящий за рамки эволюции языка и обычаев, мы получаем доступ к бессмертию.
Пруст разделял благоговейное отношение Рёскина к силе письменного слова. Однако они ожидали от чтения совершенно разных результатов. Разница в позициях заключается в той роли, которую они отводят читателю и писателю. Пруст рассматривал чтение как форму этической подготовки, а не как нравственное воспитание. «Чудо» чтения, по его мнению, даже не зависит от знакомства с хорошей литературой. Посредственные книги и плохие писатели служат ничуть не хуже: важно то, что, соприкасаясь с «творческим я» писателя, термин, который Пруст использовал в эссе «Против Сент-Бёва», вы открываете и самое сокровенное «я», открывая для себя новые сферы опыта, которые вы никогда бы не смогли себе представить или постичь раньше.
Во второй половине XX века взгляды Пруста, казалось, в значительной степени возобладали над взглядами Рёскина. Дискуссии, доминировавшие в критическом анализе, рассматривали литературу с точки зрения внутренних качеств, ставя глубину или сложность формы выше любого прямого применения текста к читательскому опыту: вспомним структуралистов, таких как Ролан Барт, а также деконструктивистов, таких как Жак Деррида или Стэнли Фиш. Новая критика, а затем и новый историзм, расходились во мнениях по ключевым моментам, но сходились в фундаментальном предположении, что литературное восприятие не является вопросом культивирования чувства добра и зла. Идея о том, что чтение должно приносить какую-либо моральную пользу, классифицировалась как пережиток простодушного, благонамеренного левизма (Рёскин был одним из главных источников вдохновения для английского социализма, несмотря на то, что в других отношениях был убежденным консерватором).
Однако попытка обратить в свою веру рабочих, предоставив им доступ к высокой культуре, в свое время оказалась весьма успешной, как показал Джонатан Роуз в книге 2001 года «Интеллектуальная жизнь британского рабочего класса» (The Intellectual Life of the British Working Classes). В послевоенную эпоху, когда мода диктовала академической литературной критике явно антиутилитарный подход к чтению, идея о том, что великие книги вносят позитивный вклад в нравственное воспитание, оставалась движущей силой в системе государственного образования, исполняя обещание социального восхождения для многих семей из низшего среднего класса: вспомним британскую систему гимназий или французского социолога Пьера Бурдье, который обязан своей блестящей академической карьере и влиянию республиканской меритократии, которую он позже осудил как элитарную. Это столкновение между ролью, отведенной литературе в глазах широкой публики, и тем, как ее читали и преподавали в высших учебных заведениях, может объяснить общественный успех сторонников нравственного воспитания, основанного на великих книгах двух людей с одной фамилией: «Западный канон» Гарольда Блума (1994) и последняя книга Аллана Блума «Любовь и дружба» (1993) пользовались огромным влиянием в обществе, но они также представлялись исключением из непреодолимой академической и интеллектуальной тенденции.
Поэтому неудивительно, что в XXI веке морализаторство в полную силу вернулось, и идеи Рёскина подхватило множество, порой неожиданных, наследников. Отчасти это объясняется цифровой революцией: мы гораздо чаще проводим свободное время за экранами, чем за книгами, а онлайн-форматы позволяют сосредоточить комментарии на морали, а не на стиле. Вызванная этим тревога по поводу снижения грамотности привела к появлению множества рьяных защитников чтения, которые, как и большинство вопросов общественного мнения сегодня, довольно четко распределяются по политическим линиям. Консерваторы восхваляют «великие книги» за обучение хорошей морали и чувству прекрасного, в то время как прогрессисты критикуют канон за его нерепрезентативность, отстаивая чтение в основном как тренировку эмпатии для недостаточно представленных групп.
Представительница консервативного лагеря Эмили Финли рекомендует детям читать «старые» книги (до 1940 года), чтобы сформировать адекватную защиту от опасных импульсов, таких как представление о том, что счастье можно найти вне религиозных и супружеских обязанностей. С другой стороны, Патрисия Мэтью в The Atlantic выступает за пересмотр определений того, что делает писателя «великим», критикуя Джейн Остин за конвенциональность стиля письма, а также за связь с трансатлантической работорговлей.
В конечном итоге, такие подходы рассматривают книги как некую переработанную пищу для размышлений, заранее сообщающую нам, что мы должны почерпнуть из прочитанного. Однако, если вы ожидаете найти истории о семейном счастье в греческих мифах, скорее всего, «Медея» и «Клитемнестра» вас разочаруют. И разве «Мадам Бовари» (1856-1857) — это такое уж очевидное предостережение против эскапизма? Не лучше ли, как предположила Элена Ферранте в 2016 году, рассматривать роман Гюстава Флобера как изображение невозможного и отчуждающего двойственного положения, которое давит на женщин, загнанных в традиционный брак и материнство? Что касается недостаточной репрезентативности канона, то это отнюдь не новая проблема: литературную историю можно было бы рассказывать как бесконечную череду переписываний, чтобы включить более широкий круг персонажей. Реакция на несовершенства творчества заключается в большей изобретательности как это продемонстрировали роман 2013 года Камеля Дауда «Расследование дела Мерсо» («The Meursault Investigation») (пересказ романа Альбера Камю «Посторонний» с точки зрения убитого), или роман 2024 года Персиваля Эверетта «Джеймс» («James»), в котором пересказываются «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена устами беглого раба Джима.
Однако внутренние противоречия не ослабляют непреклонную жизнеспособность морализаторского взгляда на литературу. Рёскин, кажется, никогда не был так популярен, и это нельзя объяснить только ролью социальных сетей в формировании литературной репутации. Я бы утверждал, что морализаторский взгляд на литературу настолько силен, потому что он имеет глубокие исторические корни, которые нам необходимо изучить, если мы хотим понять, для чего на самом деле нужна литература.
Наше понимание литературы не возникло в историческом вакууме. Нравится нам это или нет, мы по-прежнему обязаны романтикам идеей о том, что у писателей есть социальные обязанности. Как показал критик и историк литературы Поль Бенишу в классической работе 1996 года «Посвящение писателя» («Consecration of the Writer»), жестокий разрыв с традицией, вызванный Французской революцией, привел как контрреволюционеров, так и новых романтиков к идее, что писатели вполне могут заменить священников в качестве духовных лидеров. В современную эпоху поэты и писатели были истинными провидцами, способными видеть сквозь социальные условности и предсказывать будущее, ожидающее политическое образование. Претензия писателя на авторитет считалась более легитимной, чем у старых пророков, потому что писатель был подотчетен только общественности, а не организованной церкви. Миссия писателя, как изложено в стихотворении Виктора Гюго «Функция поэта» (1840), заключалась в объяснении сложных истин.
Эта новомодная роль писателя, поставленного в центр общества, часто выражалась с изрядной долей мужского самовозвеличивания, долгое время скрывая тот факт, что наиболее подробное изложение этой новой идеи было разработано литературным критиком и политическим теоретиком Анной Луизой Жермен де Сталь задолго до того, как лихие молодые люди заполнили литературную сцену. В новаторской работе «Литература в ее отношении к социальным институтам» (1800) мадам де Сталь утверждала, что литература необратимо стала неотъемлемой частью политической жизни и оказывает такое же влияние на религию, обычаи и законы, как и формируется ими. В основе подхода де Сталь лежит вера в то, что она называет «совершенством человеческого вида». Художественная литература, говорила она, активно способствует коллективному совершенствованию, поскольку она работает непосредственно на основе общих представлений, тем самым способствуя национальному единству. Она считала, что политика зависит от специфики языков, каждый из которых несет в себе отдельный мир. Таким образом, внутри каждой страны художественная литература предоставляет общую основу, понятную каждому члену нации, в то время как реальные ситуации либо слишком близки, либо слишком далеки, чтобы обеспечить надежное взаимопонимание. По ее словам, литературная критика часто представляет собой трактат о морали. В этом вопросе она согласна с Рёскином.
Однако де Сталь добавляет еще один аспект, подчеркивая политические последствия восприятия литературы. Совершенствуя использование языка, литература готовит граждан к потенциальному участию в управлении государством — это важнейшая черта стран, стремящихся к большей демократии: «Прогресс литературы, то есть совершенствование искусства мышления и выражения мыслей, необходим для установления и сохранения свободы». По сути, де Сталь утверждала, что литература освобождает нас, развивая непредсказуемое использование языка, вне зависимости от государственного вмешательства.
Столь оптимистичный подход — это почти противоположность гораздо более критического, разработанного двумя поколениями ранее Жан-Жаком Руссо. Роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» 1761 был одной из самых продаваемых книг столетия. Он вызвал лавину писем от читателей, глубоко тронутых этим длинным, сентиментальным эпистолярным романом. Конечно, он был вдохновлен более ранними романами — особенно «Памелой» (1740) и «Клариссой» (1748) Сэмюэля Ричардсона. Однако, поскольку Руссо был также политическим теоретиком, он более подробно раскрыл, что стояло в основе общественного успеха его романа. Предисловие к «Жюли» написано в форме диалога между двумя персонажами, обозначенными только инициалами «Р» и «Н», обозначающими автора и издателя, в котором Н неоднократно подшучивает над Р по поводу приличий в его творчестве, суть которого сводится к следующему: как мог человек, прославившийся как строгий социальный критик, поставить свое имя на титульном листе любовной истории?
Ответ Руссо однозначен: для обычной читательской аудитории — городской, образованной — никакое чтение никогда не будет познавательным. Элита никогда не воспримет ни одну книгу всерьез: для них чтение — это просто способ утвердить превосходство, наслаждаясь более изысканными развлечениями, чем бедняки. Затем они просто будут игнорировать или неправильно понимать книги, с которыми не согласны, и восхвалять те, которые подтверждают устоявшиеся взгляды. В этом вопросе критику Руссо спустя столетие повторил Рёскин. Однако его ответ сформулирован в политических, а не в моральных терминах. По мнению Руссо, писатель, считающий своей миссией просвещение, должен ориентироваться на другую читательскую аудиторию, единственную, для которой слова могут обрести полное значение: провинциалов, у которых много свободного времени. В содержательной фразе Руссо требует от писателей «говорить на языке одиноких» — то есть, работать вдали от остроумных, постоянно меняющихся выражений, придуманных в модных кругах. Таким образом, писатель выполняет в обществе роль, отличную как от артиста, так и от священника. Писатель, по его словам, должен прежде всего видеть задачу как «гражданин»: его работа состоит не просто в проповеди добра, а в трезвом анализе того, что составляет счастье. Эта задача не так проста, как кажется, даже в обществе добрых людей: «Юлия» остается известной благодаря трагическому финалу, хотя в ней нет злодея.
Предисловие к роману убедительно иллюстрирует то, что исследователь творчества Руссо Кристофер Келли назвал «литературным гражданством». Келли утверждает, что признаком современности является то, что по мере того, как социальные ценности все больше определялись с точки зрения транзакций и прибыли, становилось крайне важно обеспечить себе валюту, которая могла бы избежать как государственного, так и экономического контроля, и литература была способом достижения этой цели. Литературные произведения могли бы способствовать созданию альтернативной валюты, призывая к осторожности в отношении, казалось бы, очевидных представлений о социальных обязанностях и ожиданиях, которые могут скрывать маневры, направленные на отчуждение части населения. Другими словами, литература способствует свободе граждан.
Таким образом, легко понять, как взгляды де Сталь могли быть связаны с Руссо: оба считали литературу наиболее надежным путем к свободе, поскольку она освобождала воображение от социальных условностей и не позволяла языку превратиться в набор заранее заданных фраз, используемых в деловых отношениях. Но если Руссо изображает борьбу с могущественными господствующими силами, которые невозможно полностью остановить литературой, то де Сталь предвидит славное будущее национального примирения.
Почему вообще важно вспоминать эту историю? Пути к коллективной свободе, задуманные Руссо и де Сталь, продолжают идти параллельно друг другу на протяжении всего XIX века, в эпоху великих романов, которые мы почитаем и сегодня. Они обновляли и укрепляли национальные представления, одновременно обнажая социальные противоречия, в частности, классовые. Некоторые из самых известных произведений этого периода воплощают это напряжение: «Преступление и наказание» Федора Достоевского, «Отверженные» Гюго, «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Эти реалистичные романы олицетворяют миссию писателя — предсказать, что ждет каждую нацию, если она позволит несправедливости продолжаться. И все же, объединяя множество персонажей, они позволяли различным читателям осознать свое участие в коллективной истории.
Очевидно, что писателю предстоит оправдать большие ожидания, если он хочет выполнить ту роль, которую от него ожидали Руссо или де Сталь. Может ли какой-либо писатель быть по-настоящему верным всей нации? Не существует ли риска, что он попытается угодить очень узкому кругу, который претендует на то, чтобы представлять нацию в целом? Как можно примирить независимость языка с ответственностью перед предполагаемой аудиторией? Вскоре после публикации этих знаковых романов 1860-х годов две зарождающиеся дисциплины — социология Эмиля Дюркгейма и психоанализ Зигмунда Фрейда — лишили литературу монополии на объяснение социальной динамики и аффектов. Литературная проза получила возможность исследовать более скрытые психологические сферы и экспериментальные форматы. В результате книги также получили возможность выбирать или формировать собственную аудиторию. Писатели, которые утверждали, что говорят от имени целых наций, подвергались большему риску просто подчинить перо готовым идеологиям.
Это был момент Пруста. В противовес утилитаристскому морализаторству Рёскина, он увидел, что литература, наконец, получила шанс быть признанной только за то, что ей принадлежит. Литературная проза не ведет умы читателей в неизменный рай благонамеренных истин. В лучшем случае, это воспитание наслаждения; как он говорит на первых страницах «Ветра Сванна» (1913): «прекрасные вещи учат нас искать удовольствие в другом месте, а не в удовлетворении, проистекающем из благополучия и тщеславия».
Это в полной мере отражает возможности современной литературы. В обществе, в значительной степени предпочитающем визуальные развлечения, общение и представления, когда все меньше людей читают для удовольствия, идея писателя как духовного маяка может показаться в значительной степени устаревшей. Сегодня люди, кажется, гораздо охотнее обращаются к терапевтам, экспертам или влиятельным лицам, чтобы осмыслить свою жизнь. Но сейчас, возможно, самое подходящее время для переосмысления роли литературы как ключа к личной свободе, именно потому, что она больше не является самым распространенным или самым престижным средством интерпретации опыта. Я склонен считать письменные слова гораздо более освобождающими, чем изображения, которые оказывают более сильное и прямое воздействие на наш разум, оставляя получателям ограниченную свободу действий для реакции, понимания и потенциального несогласия или отчуждения, в то время как литературный язык обладает способностью улавливать нюансы, поэтому мы с меньшей вероятностью станем жертвами ложных предположений. Он также позволяет нам не перекладывать на других работу по пониманию собственного опыта.
Суть в том, что литература имеет цель, отличную как от политической пропаганды, так и от морализаторского наставления. Ее уникальная, огромная польза проявляется яснее, когда мы перестаем ожидать от нее грандиозных ответов или, точнее, когда она углубляет наш опыт, заставляя наслаждаться ответами, которые не являются ни грандиозными, ни простыми. Среди современных писателей Элена Ферранте преуспевает в исследовании этих двусмысленностей, которые проявляются в жизни современных женщин, как это показано в мрачном и пронзительно прекрасном финале ее лучшего романа «Потерянная дочь».
Вот как литература может быть политической в самом глубоком смысле этого слова сегодня. В той мере, в которой она остается приверженной сложности, литература способна проливать свет на социальные проблемы с большей силой и актуальностью, чем активистские дискурсы. Рассмотрим мемуары Нейж Синно «Печальный тигр», которые избегают условностей, слишком часто навязываемых в современной «культуре травмы». Показательно, что Синно подчеркивает, как, по ее опыту, художественная литература оказалась полезнее теории, потому что она «предлагает лишь косвенные, второстепенные ответы, основанные на историях, которые не являются реальными». Косвенность литературы дает читателям возможность переосмыслить смысл истории, разрушая отчуждающие предустановленные нарративы, которые наша современная культура стремится нам продать. «Печальный тигр» повышает коллективную ответственность за распознавание и предотвращение социальной проблемы, привлекая внимание к способам ее понять.
Не все мы являемся жертвами насилия. Но нынешняя преобладающая экономическая модель, основанная на сборе личных данных и неустанной рекламе, делает нас всех мишенью для хищничества. Новости и социальные сети размывают грань между вымыслом и реальностью, внушая нам убеждение, что коллективные решения должны приниматься исключительно для удовлетворения самых навязчивых желаний тех, кто находится у власти. В этих условиях литература может выполнить важнейшую миссию: восстановить общее понимание, наслаждаясь сложностями современного мира. Метафикция Эрнана Диаса «Доверие» (2022) очень близка к этой цели — четыре повествования захватывают любопытство читателя, проводя его через влияние финансовых операций с помощью широкого круга персонажей. Джеймс Эверетта мастерски усложняет повествование Твена о Гекльберри Финне, позволяя «Джиму» назвать себя полным именем и рассказать собственную историю, проводя читателя через несоответствие между его реальными знаниями и стереотипным образом, который ему приходится изображать, чтобы выжить.
Эти книги (среди многих других) представляют собой замечательные примеры того, на что способна прекрасная литература. Лишенная поверхностного морализаторства, литература обладает силой заставлять нас получать удовольствие от поиска истины в эпоху, когда ее повсеместно считают мертвой. Именно это понял Пруст, став писателем: книги учат нас лишь частично приподнимать «завесу уродства и ничтожности, которая делает нас равнодушными перед Вселенной». Это незавершенное начинание в буквальном смысле означает весь мир.
Руководитель КОНСАЛТИНГОВОГО ЦЕНТРА®
Роман Зайцев
